Хава Пинхас-Коэн

Оба понятия, ставшие предметом обсуждения, не являются частью моего сознания, моей жизни. Понятие "гражданское общество" я принимаю безусловно.

Я живу в государстве Израиль, в невероятно бурном демократическом обществе. И если в моей жизни и есть диктатор, или чужеродная мне и отчужденная от меня власть, то она выступает в образе бюрократии, власти организованного лабиринта. Бюрократия это система, при которой некто, лишенный личностного начала, вторгается в мою жизнь без моего на это разрешения посредством муниципальной или общественной организации и под прикрытием закона, и его влияние делает меня абсолютно беспомощной.

Организационная система, построенная на иерархии, лестнице, по которой, подобно ангелам, поднимаются и спускаются чиновники и чиновницы, это не государственная или политическая власть, и все же - власть, не покрываемая мантией демократии. Но чиновничество обязано власти, а не гражданину, и оно наводит на меня великий страх, когда какой-нибудь высокий начальник воображает, что он - народный избранник, благодаря этой самой иерархической лестнице. Генеральный директор, и.о. гендиректора, заместитель его, начальник отдела и его заместитель сплетают целую сеть законов, чтобы защищать себя от Высшего суда справедливости, и так сознательно выступают против тех, для которых вся эта бюрократия возникла.

В отношении писателей и деятелей искусства они не дают возможности сценаристам представлять сценарии, писателям - подавать прошения на финансовую помощь, на стипендии, на литературные проекты, на переводы.

Редакторов журналов заваливают требованиями всевозможных документов, заставляя их бегать, высунув язык и отбирая драгоценное время работы. Более того, на редакционную работу не остается времени, не говоря уже о творческой.

Именно благодаря такой постановке дела, посредственности приближаются к "пирогу", съедают, давясь, лучшие куски, оставляя талантам крохи.

Эта организационная система мощно противостоит творческому индивиду. Она дает возможность проникнуть в нее лишь познавшим тайные ходы этого жесткого лабиринта, знающим, как завязать нужные связи, чтобы извлечь из этой системы необходимые блага.

Мне, как гражданке Израиля политическая власть не угрожает. Израильская политика, как и израильская история, динамична, богата событиями, привлекательна. Я могу выбрать сотрудничество с ней или замкнуться в мире творчества.

Угрожает мне и моему душевному равновесию бюрократическая тюрьма, когда муниципалитет Тель-Авива вторгается в мой банковский счет и замораживает его без всякого с моей стороны разрешения из-за неуплаты штрафа за стоянку машины на улице или неуплаты за воду. Или иной бюрократический вопрос, связанный с тем, что я признанный поэт и редактор журнала, имеющий академическую степень, не могу преподавать предмет поэзии, ибо для этого необходим докторат. Так академическая посредственность идет рука об руку с академической бюрократией.

Око "старшего брата" вечно бодрствует. Оно следит за мной, согласно им же введенному закону, требуя, чтобы я сообщала о смене, к примеру, жилья или статуса, чтобы легче было за мной следить.

Попробуйте покуситься на эту систему, и сразу же почувствуете, что она сообщница управленческого аппарата и враг индивидуума.

Мне кажется, эта проблема хорошо знакома выходцам из бывшего СССР. Невооруженным глазом видна беспомощность репатриантов из Эфиопии против бюрократической иерархии, в то время как русская алия более или менее успешно приспосабливается и даже становится частью этого аппарата.

Но какое все это имеет отношение к "террору"?

Есть у них общее: беспомощность перед ним человека-жертвы.

Вот уже несколько лет мы находимся в переходном периоде истории, которому еще не подыскали имя. Это не модернизм и, вне всякого сомнения, уже и не постмодернизм. Этот переходный период отличает наличие третьей мировой войны, которая делает ненужными танки и самолеты, избрав единственной своей целью случайно подвернувшуюся личность, приговорив его к смерти без всякой видимой причины. Это период, когда фото и кинокамера - свидетель и судья, могущий противостоять танку. Но, кажется мне, письменное слово, журналистское слово потеряло силу.

Именно в период, когда мир видится открытым и уверенным в себе, и потоки туристов и бизнесменов движутся без границ и ограничений, когда мы можем встречаться с разными культурами и языками в индивидуальном порядке, а не как представители стран и народов, некто пытается преградить движение к новому более открытому миру. Этот некто ассоциируется с арабским мусульманским миром. Этот мир подавляет половину своего населения - женщин. Мир, среди миллиарда которого, трудно отыскать сто свободных интеллектуалов. Нет интеллектуалов - нет свободных исследований. Нет развивающихся университетов, нет необходимости в переводах, научных конгрессах, нет радиостанций и телевизионных каналов, свободно обсуждающих все стороны общественной жизни. В отсутствие этого развивается регресс, комплекс неполноценности, что и является источником агрессивного оружия - террора.

Не в моей компетенции определять политическую позицию. Но абсолютно в моей компетенции говорить о языке. Как еврейка и израильтянка, занимающаяся литературным творчеством в начале третьего тысячелетия, я чувствую, что язык наш - иврит - не выражает, как раньше реальность, в которой мы живем, и требует от нас, интеллектуалов, нового подхода. На улицах нашей страны все более присутствует русская речь. В Иерусалиме все более слышна речь французская, и мне кажется, что уверенность в том, что языком нашего жизненного присутствия здесь является иврит, начинает оспариваться. Один из важных путей понять друг друга - перевод. Перевод литературного произведения это путь человеческого взаимопонимания. А ведь мало переводится произведений русских израильских писателей на иврит, как и пишущих на английском, испанском, французском. Именно это является преградой интеграции в многоязыковом обществе, желающим познать само себя, свой мир, свои страхи и эмоции.

Я не читала ни одного произведения в переводе с русского о трагических событиях, постигших детей русских репатриантов в дельфинарии, в каньоне в Натании, в иерусалимских автобусах. Попробуйте убедить бюрократический аппарат в необходимости такого проекта, который может привести взаимопониманию писателей, и вы обнаружите вот что.

Если это не входит в категорию "Новые репатрианты" (понятие устаревшее и явно проблемное) или в категорию "обделенных", вы не получите ни гроша. И мы, интеллектуалы, должны все это сформулировать по-новому.

Еще пример встречи гражданского общества с террором в языке - это "забор", "стена", "граница", возводимые на востоке.

Анализируя эти слова, я не вижу их возникновение вследствие войны танка на танк, как это было в прошлом, а вследствие неполноценности тех, кто в отчаянии не может противостоять нашему западному обществу, динамичному, развивающемуся, обладающему историческим самосознанием, обществу, которое отделяют столетия от соседнего палестинского общества. Общество это далеко от того, чтобы быть "гражданским" и "демократическим", общество это клановое, где жестоко властвуют мужчины. А молодые, желая доказать, что они существуют, парадоксальным образом делают этого, обернув себя поясами со взрывчаткой, взрывая себя и убивая вокруг безвинных людей.

Парадокс в том, что "стена", долженствующая защищать жизнь людей, стала объектом международной критики и стала еще одним выражением "оккупации".

Парадоксальным образом жертва, защищающая себя, воспринимается угрозой земле и жизни палестинцев. Парадоксальным образом, я и мои родители, которые приехали сюда "строить страну и строить себя" и быть "свободными в своей стране", и вот сами ограждаем себя с востока и от востока, превращая страну в большое еврейское гетто. Парадоксальным образом мы, дрожащие над каждой травинкой и деревом в стране, стеной уродуем ее ландшафты.

Для меня это не вопрос против или за или вопрос гражданского общества и террора. Для меня это вопрос философский: как народ Израиля и государство Израиль должны вписаться в Ближний Восток, как язык арабский может быть освоен израильтянами, как множественность языков и культур может стать выражением богатства ее культуры, а не только слабостей и страхов. Как сделать, чтобы границы не уродовали шрамами нашу страну. Как обеспечить личную безопасность израильтян без угрозы безопасности соседям, также желающим мира.

Мой и ваш долг искать язык, правдиво выражающий быстро меняющуюся реальность, дать трибуну и дорогу тем, кто осторожно и с сомнениями ищет верное и подходящее слово.

Колос

Боковая тропинка чего-то, 
что сомнительно - поле.
Глазом объемлю скопление 
хризантем, овса, чертополоха и тёрна -
и вот оно - поле.

И из всей горстки один овсяной колос,
распустив волос,
с каждой зарей, сгибаясь,
мужественно держит голову,
и я собираю в ладонь длинные его пряди и шею, 
глажу ему голову 
в сторону еще не возникших зерен.

И редкое наслаждение,
подобное чувству в ночь,
когда я родила дочь,
вновь ощущается бременем

от кончиков пальцев к корню ладони,
к тому, что сомнительно - поле,
треплющее мою шею и мои волосы.

И только свет субботней зари
соединяет всё это
сотрясает мой мир, 
обращая его в картину реального поля.

Из песен Орфея

Мы помним, что Орфей спустился в преисподнюю за любимой своей Эвридикой. 
Рано ушедшему из жизни любимому человеку посвящена эта книга поэтессы Хавы Пинхас-Коэн.

Диалог

"Ты удаляешься от меня"
говорит он и сжимает мою правую грудь
говорит он и держит меня за руку
чтобы я больше не выскользнула из моего тела
из-под одеяла, из простыней, из занавеси,
из постели, из комнаты

"Это ты выскальзываешь из моих рук
удаляясь не на несколько миллиметров
а - на вечность".

"Ты удаляешься от меня".
"Грудь моя в твоих руках, 
сны мои - у тебя
в теле моем остался замок
и ключ от него - у тебя".

Отделяется голос - от речи
воспоминания - от памяти
следы в постели - без тепла твоего тела.

В те дни
Обнимала, обминала, сжимала
ласкала, давила, растирала твою ладонь,
жаждая получить немое послание
из мира твоего дремлющего

снова и снова склонялась над тобой
губы мои читали
твой лоб, глазницы,
линию носа, щеки и рот -
собрать, вобрать 
каждый выдох и дух и дыхание -
распотрошить, оживить
спящие твои губы -

ощутить забытый запах
дыхания твоего -
яблочного поля.



Позднее возвращение


1.
Вчера, во сне, ты посетил меня так ощутимо
и касался моей груди - 
получить немного от знакомого тебе тепла,
согреть чуточку душу твою во тьме ямы.
Но как откроешь мне нагую душу твою?
Ведь я знала только твое тело.

Кто повелел отделить мертвого от живого - 
спросил - и почему сердце твое неспокойно, 
и кто заставил тебя запереть дверь
до моего возвращения сегодня вечером.


2.

День после дождя. И вот - солнце.
Ты позвал меня выйти через окно
и прийти к тебе под сень эвкалипта
около железной дороги,
и не был твой голос голосом ангелов.
И попросил принести навес 
по случаю скорого праздника.
"Месяц Кислев прошел, теперь - Тевет"
сказала тебе -
"Возвращайся на покой".

В лощине, рассекающей хлопковое поле,
ты снова позвал меня - и не звуками флейты -
и вновь - на аллее пальм
где наша дочь делала первые свои шаги.
"Сиди возле меня" - попросил -
"Я буду беречь твой сон" - обещал.

Звал меня за собой
в первый солнечный день
после запоздавшего дождя.

После случившегося

Я вздымаю, вытягиваю шею вверх
над городом, над площадью, над башней
в ожидании твоего мягкого поцелуя,
но его нет.

Дочь спрашивает: с кем ты разговариваешь
и я отвечаю, как мама отвечала мне -
"С господином, владыкой
чье лицо двулико".

Иногда он кусает, иногда бьет меня хлыстом
сзади и говорит: "Уходи отсюда,
иди домой" или - "Иди отсюда в то место, 
которое - граница между нами,
и рука моя будет тянуться по твоим следам
чтобы скользнуть по твоему телу".

Как велики и бесчисленны ледяные голоса
в опустевшем мире.
Ты просил меня быть с тобой, когда уйдешь -
и с тех пор я - женщина,
восходящая на костер.